Зинаида ШЕВЧЕНКО,
краевед, общественный деятель
(Хмелевое, Кировоградская область)
«НАША ЗАДАЧА — ЗАФИКСИРОВАТЬ И СОХРАНИТЬ ПАМЯТЬ О ПРОШЛОМ, КОТОРОЕ БЫЛО ЗАПРЕЩЕНО ВО ВРЕМЕНА СОВЕТСКОГО РЕЖИМА»
Я, Шевченко Зинаида Фёдоровна, проживаю в селе Хмелевое бывшего Маловисковского, ныне Новоукраинского района Кировоградской области.
Сегодня в Хмелевом открывали мемориальную доску атаману Железняку, который имел очень тесные связи с холодноярскими атаманами. Это — Ефим Иванович Коваленко. Его портрет занимает почётное место в экспозиции нового зала нашего сельского музея.
В контексте нынешней войны лозунг, под которым действовал отряд атамана Железняка — «Украина без коммунистов! Долой кацапов!», приобретает новый смысл, утверждая мысль о том, что нынешняя война — не случайность, а закономерность. Кстати, лозунг Железняка процитировал не сам атаман, а свидетели во время следствия, которые хотели его наказания. Эти показания сохранил Кировоградский архив, спасибо ему. У нас есть и список имён участников восстания, который, опять же, сообщил не сам Железняк — их назвал во время следствия его родной брат, Иван Коваленко.
В крестьянской семье Коваленко было три брата: Ефим, Иван и ещё один — служил священником в соседнем селе Глодосы. Все трое получили достойное образование и занимали уважаемое место в своих сельских общинах — в Глодосах и у нас, в Хмелевом. Всех троих поглотило жерло коммунистических репрессий.
Отдельно хочу сказать об Иване, который, как и Ефим, был учителем. Иван с первых дней встал на сторону большевиков — такова была позиция человека, такое восприятие мира. В 1921 году, как только удалось подавить антисоветские настроения в нашем крае, Ивана арестовали и расстреляли только за то, что он был родным братом Железняка. Предполагаю, что подобная участь постигла и священника Коваленко, второго брата атамана.
В списке повстанцев — Гетманцы, Запорожцы, Компанейцы, Порохи, Бабичи… Я не местная, и когда мы сюда переехали, мечтали о собственном хозяйстве. Купили дом, а прямо перед ним стоял домик, очень старенький, и жила там женщина, тоже пожилая — добрая, глубоко верующая, с гордым взглядом. Оказалось, в этом домике, которого уже нет, был штаб железняковцев, а человек, построивший его — Фёдор Човпан, был командиром штаба. Его дочь умерла, и внук умер, а внучка Людмила жива.
Железняка расстреляли в 1929 году, а Фёдора Човпана — в 1937-м. Дочь родилась после его смерти, в 1938 году. На соседней улице жил родной брат Фёдора Човпана, Игнат, который с первых дней поддержал большевиков. В своих воспоминаниях о большевизации края Игнат Човпан ни единым словом — ни хорошим, ни плохим — не упоминает своего брата. То же самое и Иван Коваленко: давая показания в прокуратуре и зная, что его расстреляют, ни одним плохим словом не называет своего брата. Это были высокоморальные люди, верующие, для которых родственные связи, семейные ценности значили очень многое.
Постулат советской эпохи о братоубийственной гражданской войне — одна из советских идеологем (и пример двух семей из Хмелевого подтверждает это), которая искажала наше восприятие тех событий. Мол, повстанцы, антисоветское сопротивление — это бандиты, а вот Будённый, который вырезал здесь местное население, потому что оно хотело своими руками строить жизнь в своём селе, или Котовский, рецидивист, преступник с 15-летним стажем тюремных заключений — это герои. Идеологическая машина вбивала в головы украинцев десятилетиями такие извращённые идеи. Поэтому, когда мы встали на путь возрождения музейного учреждения и решили создать этот зал, концептуальная идея была такова: здесь должны появиться люди, чьи имена были табуированы, оболганы советской идеологией.
Давайте остановимся у этого портрета. Это учитель, как и Железняк, сельский парень из крестьянской семьи. В конце 30-х годов Павел Тимофеевич Запорожец, окончив Одесскую художественную школу, возвращается в своё село и начинает преподавать рисование и другие дисциплины в местной школе. В 1941 году начинается немецкая оккупация. Первое, что сделали жители Хмелевого — обратились к оккупационным властям: откройте церковь! А одна женщина, София Лысенко, попросила вернуть дом, из которого её с детьми выгнали во время коллективизации. Вернули. Советской власти нужно было золото, поэтому иконостас содрали — на нём была позолота, а церковь закрыли. Вот из нашего окна очень хорошо ее видно — ей двести лет. Когда в 41-м открыли двери храма и увидели, что иконостаса нет, люди не ступили на порог, потому что, по законам церковной жизни, если нет иконостаса — значит, храм мёртв.
В то время в селе было два художника: Павел Тимофеевич Запорожец и Иван Лысенко, сын Софии Лысенко. Люди попросили их создать иконостас. Это была мощная и сложная работа, художники выполнили заказ односельчан.
После войны Павла Тимофеевича Запорожца обвинили в сотрудничестве с оккупационной властью и приговорили к 12 годам ссылки. Он вернулся немного раньше, после смерти Сталина, очень больным, но морально не сломленным. Вот его фото, сделанное уже после ссылки. До конца своей жизни он не позволил жене пойти работать в колхоз, они жили в страшной нужде, но на советскую власть работать отказались. Зарабатывал Павел Тимофеевич вышивкой, создал огромное количество рушников и целых полотен. Однажды соседка попросила вышить портрет Ленина. Не знаю, как он решился — наверное, не хотел отказать близкой соседке.
Этот портрет сохранился и выставлен в нашем музее.
Есть у нас и работы Ивана Лысенко — второго художника, который приложил руку к созданию иконостаса в нашей церкви. Он жил в России, в Ростове, всю жизнь проработал художником в художественной мастерской.
КОММУНАРОВ КОРМИЛИ,
А В СОСЕДНЕЙ ДЕРЕВНЕ УМИРАЛИ ОТ ГОЛОДА
Антисоветское сопротивление было чрезвычайно мощным по всей Украине, и это не только вооружённая борьба. Часто это сопротивление было негромким, тихим. Например, рядом есть село Мануйловка, а возле него — небольшой хутор Новоконстантиновка, там жила женщина, которая на сельском сходе стала агитировать людей не вступать в колхоз (я читала её уголовное дело). Она призывала: «Люди, не вступайте в колхоз, заберите то, что у вас отняли, верните лошадей, скотину, спасайте своё имущество. Если мы этого не сделаем — будет голод». Женщину арестовали, бросили в тюрьму, но нашлись люди, которые подали апелляцию и каким-то чудом вытащили её из тюрьмы — она выжила.
Так вот, многие понимали, что несёт с собой большевизация, советизация Украины. Не нужно было быть провидцем, чтобы понять — в Украину пришли проходимцы. После коллективизации наступили страшные голодные годы.
Голод был и в 1921 году, но то, что произошло после коллективизации в 1932–33 годах, не сравнить ни с чем. Когда мы с мужем, Василием Ивановичем, приехали в Хмелевое, мы ещё застали свидетелей этой трагедии. На нашем сельском кладбище у нас нет родственников, но я туда наведываюсь — к тем людям, которые рассказывали мне об этих трагических событиях.
Коммунисты внедряли разные формы коллективизации: были колхозы, совхозы, а были и коммуны. Особенность коммуны как формы коллективизации заключалась в том, что люди в ней и работали, и ели коллективно. Детей отдавали на воспитание государству. Одна женщина из соседнего села в 1933 году работала в коммунаровской пекарне. Так вот, в Новогригорьевке не было голода, потому что администрация коммуны была обязана ежедневно кормить своих коммунаров. А в Хмелевом, через мостик, люди умирали от голода.
Однажды к ней пришли из Хмелевого голодные дети и стали просить хлеба. Она не могла отказать — всех знала поимённо. Сегодня дала корочку, завтра полбулки… А в тот день отдала все девять буханок, только что вынутых из печи. Своим до вечера испекла ещё одну партию. На следующий день из Хмелевого, которое тогда было райцентром, приехал уполномоченный райкома партии судить Елизавету Кондратьевну Запорожец за растрату имущества. Но в Новогригорьевке живут невероятные люди — добрые, не такие, как мы, хмелёвцы, — не знаю, с чем это связано. Собралась вся коммуна и защитила Елизавету Кондратьевну. Её не осудили, она прожила долгую жизнь — более 90 лет. И я благодарна судьбе, что свела меня с этой женщиной.
Коммуны выжили благодаря тому, что зерно, предназначенное для питания коммунаров, не входило в план хлебозаготовок. А в Хмелевом должны были отдать всё — из личных хозяйств выгребали последнюю горсть фасоли… Хотя во время хлебозаготовительной кампании 1932 года зима пришла очень рано, лёг снег, и вывезти подводами урожай из Хмелевого не успели. Ближе к центру села стояли «голубянки» — такие длинные строения, где хранилось зерно. Днём и ночью его охраняли вооружённые люди. И то, что в селе начался голод, что семьи умирали одна за другой — местную власть не волновало. Ей во что бы то ни стало нужно было сохранить зерно для выполнения плана хлебосдачи.
В экспозиции нашего музея есть жернова. Я не раз слышала, что люди их прятали, разбивали, потому что, если продотряды находили, это был сигнал - в этом хозяйстве спрятано зерно. Рассказывали, что в Хмелевом жернова просто «замуровывали» в стены — делали перегородку с потайным входом и за ней хранили. Прячась, мололи там горсть фасоли или какого-нибудь зерна, и сухую траву, и жёлуди, и кору деревьев. У меня есть исследование о том, что ели и как спасались от голодной смерти.
А вот ещё один экспонат. Он принадлежал роду Сопилук — самому древнему в Хмелевом, который числится среди основателей нашего поселения. Эту домотканую дорожку я нашла на лежанке у уже пожилой Веры Прокопьевны, которая рассказала, что её родители первыми вступили в колхоз. Незадолго до коллективизации дед построил своему сыну — отцу Веры Прокопьевны — новый дом. И чтобы их не раскулачили, они согласились разобрать его, а строительные материалы отдать коммунарам для хозяйственных построек. Сами тоже переехали в Новогригорьевскую коммуну. В голодные годы в село приходили люди, чтобы обменять что-то на еду. Одна женщина принесла яркое шерстяное покрывало. Мать Веры Григорьевны, Екатерина Гетманец, отдала за него стакан пшена.
Ещё одну щемящую историю рассказала мне женщина, которая около двадцати лет назад поселилась неподалёку от школы, где я всю жизнь проработала. Время от времени проходила мимо её дома. И вот однажды она приносит в музей семейную реликвию. Весной 1933 года от тяжёлой болезни, вызванной истощением из-за голода, умер её братик Вениамин. В доме не было ничего, только рушник на иконах. Его сняли, отрезали вышивку, а в тот белый кусок полотна, что остался, мать завернула сына и похоронила. Эта женщина сохранила вышитые кусочки рушника, уже после смерти родителей отреставрировала его и подарила нашему музею.
Я могу рассказать много трагических историй о своих земляках. Год назад еду в поезде, рядом сидит женщина, разговорились. Когда она узнала, что я из Хмелевого, сразу оживилась и рассказала о своей семье. Её мама осталась сиротой ещё в 1921 году — возможно, это связано с голодом, который тогда был. А в Хмелевом жил её родной дядя, Чёрный Иван (в XVIII веке наш край заселялся иностранцами — сербами, болгарами, волохами, Иван был из сербского рода). Однажды на базаре — а базар был тут, возле церкви — он увидел свояка, то есть мужа родной сестры, который остался вдовцом. Тот угрюмо посмотрел на родственника и даже не захотел с ним заговорить. Но Иван позвал его, спросил, как дела, и, услышав, что трое детей уже умерли от голода, предложил отдать ему одну из двух оставшихся девочек. Так эта девочка, Полинка, из села Петроостров соседнего Новомиргородского района переехала в 1933 году к своему дяде в Хмелевое и выжила благодаря родне. Здесь она окончила школу, стала учительницей и всю жизнь преподавала математику в соседнем селе Казакова Балка.
Когда вышла книга нашего знаменитого земляка Владимира Бровченко[1] «Викнина», меня заинтересовало само это слово. Оказалось, что оно означает не просто источник, а «дышащий источник», который не замерзает зимой, потому что «дышит» теплом земли. И вот однажды я услышала это древнее слово от одной женщины, которая рассказала мне о судьбе своей свекрови. Помню только её фамилию — Ткач. Это был конец 1940-х годов, когда вышел указ о наказании за невыполнение минимального количества трудодней[2]. Согласно этому документу, каждый житель населённого пункта (в том числе и дети с 12 лет) должен был отработать определённое количество трудодней в колхозе. Норма для детей — 50 дней в год, для взрослых — более 200. Тех, кто не выполнял норму, наказывали тюремным заключением или ссылкой.
И вот однажды во двор женщины, у которой было трое детей, пришли представители местной власти. Она, испугавшись (накануне за такую провинность арестовали её соседку), схватила детей и побежала к берегу, чтобы спрятаться в камышах. А там можно было провалиться в «викнину» или попасть в трясину и не выбраться. Но она хорошо знала тайные тропки, и просидела с детьми в камышах больше суток, а когда вышла из своего укрытия — сошла с ума. Разум к ней больше не вернулся, до конца жизни она находилась в специальном учреждении для психически больных. Но дети не бросили мать, любили её, время от времени привозили в родное село, чтобы она побыла с ними и с внуками. Каждый раз, ступая на родной двор, она вскрикивала: «Деточки, бежим прятаться!»
Вы видите, как всё связано — сегодняшняя война и восстание Железняка более чем столетней давности. Страницы истории обретают всё новые и новые актуальные смыслы. Конечно, человеческий фактор в деле сохранения прошлого играет чрезвычайно важную роль. Мы с мужем давно осуществили самонационализацию, ещё в студенческие годы. У нас были прекрасные преподаватели, которые учили нас думать, искать истину в исторических фактах, и потому, сколько у нас было сил, пока ещё занимались профессиональной деятельностью, старались доносить до наших учеников правдивую, подлинную украинскую историю, не искажённую советской идеологией.
Сегодня уже достаточно исторической литературы, которая позволяет преподавать историю Украины в школе в новом свете. А когда мы начинали, у нас была только книга Ореста Субтельного, пожалуй, одна на весь район. В Кировоградской области работает очень сильная группа исследователей прошлого. Это, в частности, Василий Васильевич Бондарь, его жена Светлана Орёл, Иван Данилович Петренко.
В нашем селе было две школы — церковно-приходская и земская. До недавнего времени на месте земской действовала девятилетняя школа. В своё время в земской школе работала чета учителей Патютко, которые принимали участие в восстании и были уничтожены большевистской властью. Страдали не только репрессированные, но и их дети. Я уже упоминала, что неподалёку от нашего дома стояла хата командира штаба железняковцев, где до самой смерти жила его дочь. Мрачная, замкнутая женщина с глубоко затаённой болью в душе. Мы почти не общались. А когда я узнала о её отце, подошла, рассказала ей то, что мне было известно, и поблагодарила. Он уже был реабилитирован, а она об этом даже не знала.
Ещё один мужчина из рода Пильщиков, который также был среди основателей нашего поселения, рассказывал: отца арестовали и заключили, а он сам в течение долгих лет носил клеймо сына «врага народа». В четвёртом классе всех детей приняли в пионеры и повязали им красные галстуки, а его не приняли. Он плакал…
Что касается нашего музея, то у нас огромная проблема. Дело в том, что после административной реформы музейное учреждение не было взято на учёт в администрации нынешней Смолинской ОТГ. То есть, оно нигде не учтено, как бы официально не существует. Но что вселяет оптимизм? То, что огромное количество людей причастны к этой волонтёрской работе. Это и моя семья, и семья моего мужа, и семьи моих земляков, меценаты, волонтёры, которые пришли поддержать идею — зафиксировать и сохранить память о прошлом, на которое в советские времена было наложено табу.
[1] Владимир Яковлевич Бровченко (1931–2013) — украинский поэт и общественный деятель. Последняя книга (2005) — это воспоминания поэта «Викнина», охватывающие период от 1930-х годов до начала XXI века.
[2] Трудодень — термин, связанный с формой оплаты труда в колхозах СССР, введённой в 1930–31 годах во время принудительной коллективизации сельского хозяйства. 21 февраля 1948 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ, согласно которому каждого, кто не выработал установленный минимум трудодней, можно было выселять за пределы Украины. Также была предусмотрена уголовная ответственность за невыработку минимального количества трудодней. Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 15 мая 1966 года было рекомендовано колхозам заменить оплату труда в трудоднях гарантированной денежной оплатой, в результате чего система трудодней вышла из употребления.
